Istanbul

Кровь во мне буйная, кровь во мне сильная…

Понравилось? Поделитесь!

Кровь во мне буйная, кровь во мне сильная,

Нету мне устали, нету мне спасения…

— Он был красавцем с чубом. Чуб, такой, завитком смоляным. Он его послюнит, на палец накрутит, и взглядом из-под него прижигает, — рассказывала моя бабуля, выпуская из-под острого ножа завитки картофельной кожуры.

— Он на коня ка-а-ак вскочет, шашку как достанет! Жигнет ей в воздухе, и девицы все млеют, заглядываются на него, — продолжала бабуля, лукаво сверкая из-под черных дуг бровей. Он – это мой пра-пра-пра-, Бог весть, какой прадед, донской казак.

Я, девчонка, открыв рот, заворожено слушала. Бабуля, ухмыльнувшись, продолжала: «Пошел дед на войну. С турками. Оно и правильно! Притомился от этих огородов-помидоров-бахчей-базаров. С этим и бабы могут справиться. А война – дело сугубо мужское. Пошел на войну. Шашкой помахал. На турков жути нагнал. А домой вернулся с трофеем – женой-турчанкой. Да, не простой, а турецкой принцессой голубых кровей. А это в сюжетную линию бабушкиных «песен и басен» вплывала моя пра-пра-пра-, Бог весть, какая прабабушка.

Земля предков. Стамбул. Вид на бухту Золотой Рог с Галатской башни
Земля предков. Стамбул. Вид на бухту Золотой Рог с Галатской башни

— Бабуля, а что у неё кровь и впрямь голубая была? Прабабушка же, наверное, синюшная была? Как её дед такую страшилищу полюбил? — бабушкино складное повествование чуть буксовало на моих вопросах. Но вновь набирало обороты.

— Да, подышала она нашим воздухом. Свободным! На солнце нашем погрелась. Чебаков с «бычьим сердцем» наелась.  В Донец дед её с горяча пару раз окунул по ранней весне. Вот и нормальной бабой стала. С красной кровью. Но бу-у-уйной! Дед с войны вёз её связанную. Мешок на голову нахлобучил. Поперек коня положил и вёз как тюфяк. Иначе бы она его зарезала. Или глаза ему выцарапала точно, — с тенью улыбки в уголках губ делилась нашим семейным бабуля. – Привез. В хате запер. А она ему там все покрушила в мелкую труху. Даже штукатурку со стен поотбивала. А потом присмирела. Деваться-то некуда. Туретчина далёко, да, и дед вроде ничего. Чуб-то куделем вьется, глаза углями горят. Так и жили – не тужили. Дрались, правда, что вся станица ходуном ходила. Но это же казаки, а не якуты, какие-нибудь, алеуты. Да, и Ростов — папа воров, он же попестрее, понаваристей Стамбула будет. Народу тут разного понашевкано, как семечек в решете.

Земля предков. Стамбул. Босфор.
Земля предков. Стамбул. Босфор.

Бабуля, не моргнув глазом, вдруг весело затягивала донским разухабистым говором: «Те-е-етя, дайте наше си-и-ито, на-а-ате ваше решето-о-о!». И как ни в чем не бывало сливала картошку. Ссыпала янтарные с хвостиками пара кругляши на тарелку. Ловко разделывала соленую селедку. Густо присыпала её рубленым зеленым луком и добавляла, подмигивая: «Вот такая наша семейная легенда. Ешь, Светка, на рассиживайся. Селедка – не чебак, но тоже ничего».

Земля предков. Стмабул. В кондитерской неподалеку от Святой Софии
Земля предков. Стмабул. В кондитерской неподалеку от Святой Софии

Семейная легенда — легендой, а иногда, знаете, свирепой морской волной накатывает что-то такое. Или набухает-набухает внутри раскаленной лавой, пока не прорывается какой-нибудь эскападой.

Говорят, раненые-увечные, потерявшие конечность, мучаются фантомными болями в отсутствующей руке-ноге. А у меня случаются фантомные воспоминания. Штукатурку со стен не отбиваю, но состояние «сам черт не брат», когда море по колено, горы по плечу, когда хоть ветер оседлать, хоть толпе хулиганов в две руке «физии наквасить» (вновь цитирую бабулю), случается. И тогда… держите меня семеро! Не удержите!

Иногда фантомная память дает о себе знать
Иногда фантомная память дает о себе знать

Как обуздывать? Бабуля моя врачом скорой помощи работала, людей спасала. Загорелой жилистой рукой правила семейный корабль. «Давала прикурить» деду и нам перепадало. Иногда, закусив губу, смотрела вдаль и пела грустный песни. Выращивала на уральской скудной земле «бычье сердце» с кулак деда. И мастерски рассказывала истории: «Как-то вызов ночной поступил. Поехали. Захожу я в прихожую. Пальто снимаю и вешаю, не глядя, на вешалку. А оно не вешается, соскальзывает. Я поворачиваюсь, а там — мой «пациент». Только окочуренный уже. Это я пальто ему чуть на нос не повесила. А он сам повесился, зараза! «Котелком» своим не скумекал, что нельзя так. А когда пациент головой не кумекает, «скорая» бессильна!». И бабуля заливисто хохотала.

Стамбул. Армянская церковь.
Стамбул. Армянская церковь.

А я? Живу. Пеку хлеба. Люблю. Кого люблю, тем тепло-о-о. «Даю прикурить». Кому даю, те помня-я-ят долго. Иногда, закусив губу, смотрю пристально вдаль. Пою песни. «Умчался вдаль каза-а-ак лихой…». Рассказываю истории аж на двух языках — заслушаешься. И заливисто хохочу!

Веселый красный трамвай на Истикляль
Веселый красный трамвай на Истикляль

PS: Кстати, несмотря на мою ярко-выраженную блондинистость, потомки османов принимают меня за свою. Впрочем, как и итальянцы, грузины, евреи и прочие. Густой генный замес даёт о себе знать 🙂


Понравилось? Поделитесь!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *